Каждый ждёт первого шага от другого. Каждый убеждён, что проблема — в партнёре. И каждый внутренне ощущает себя недополучившим.

На поверхности это выглядит как борьба за справедливость. В глубине — это борьба со своей уязвимостью.

Позиция «сначала ты» — это, по сути, способ не рисковать. Сделать шаг первым означает признать: мне важно сохранить контакт. А значит — я завишу. А значит — мне можно сделать больно.

Для многих взрослых людей переживание зависимости от партнёра оказывается невыносимым. Оно пробуждает ранний опыт: страх быть проигнорированным, отвергнутым, недолюбленным. И тогда психика выбирает более защищённую стратегию — выставить условие.

Условие создаёт иллюзию контроля: я не откроюсь, пока ты не докажешь или я не вложусь, пока ты не изменишься. Но отношения не развиваются в режиме предоплаты. Они застывают.

С психоаналитической точки зрения в этих динамиках особенно заметна проекция. То, что человеку трудно выдержать в себе — агрессия, холодность, страх близости, избегание — он начинает видеть исключительно в партнёре.

Например, человек боится собственной эмоциональной отстранённости, но обвиняет партнёра в «недостатке тепла». Испытывает подавленную злость, но воспринимает другого как «постоянно агрессивного». Сам избегает контакта, но чувствует себя покинутым.

Проекция временно снижает внутреннее напряжение — но усиливает конфликт. Ответственность оказывается вынесенной наружу. Пока «проблема» полностью принадлежит другому, меняться не нужно.

В таких парах часто присутствует расщепление: один занимает позицию «обиженного и ждущего», второй — «неподходящего и виноватого». При этом роли могут периодически меняться.

Расщепление помогает не сталкиваться с амбивалентностью: с тем фактом, что оба одновременно и любят, и злятся; и нуждаются, и отталкивают; и ранят, и страдают.

Гораздо проще удерживать внутреннюю картину: я стараюсь. Ты — нет. Это даёт ощущение собственной правоты и внутренней опоры, но при этом обрывает возможность искреннего диалога.

Нередко партнёру бессознательно приписывается роль родительской фигуры. От него ждут безусловности, угадывания, подтверждения собственной ценности.

Фраза «Если ты изменишься, тогда я…» часто скрывает более глубокий запрос:

-Докажи, что я для тебя важен.

-Сделай так, чтобы я чувствовал безопасность.

-Сделай так, чтобы моя старая боль наконец перестала болеть.

Но взрослый партнёр не может и не должен выполнять функцию идеального родителя. Когда ожидания остаются неосознанными, разочарование неизбежно.

В основе взаимных обвинений я чаще всего вижу не одно чувство, а целый узел переживаний — страх, уязвимость, злость, обиду, бессилие — которые трудно выдерживать напрямую и потому выносятся в адрес другого.

Страшно сказать,что мне одиноко рядом с тобой или мне больно, когда ты так делаешь или, что боюсь быть для тебя неважным.

И вместо этого мы говорим: ты опять всё испортил, ты никогда не меняешься, с тобой невозможно.

Обвинение позволяет сохранить самоуважение, но отдаляет от контакта.

Самый значимый сдвиг в терапии происходит в тот момент, когда один из партнёров начинает задавать вопрос не «Почему он/она такой?», а «Что сейчас происходит со мной?

-Какой мой страх стоит за моей жёсткостью?

-Какую свою зависимость я не признаю?

-Чего я на самом деле прошу, когда предъявляю требование?

Это болезненный этап. Он требует отказа от удобной позиции правоты. Требует встречи с собственной агрессией, завистью, потребностью в любви.

Но именно эта точка становится началом движения.

Когда хотя бы один партнёр начинает выходить из логики условности и делает шаг не в формате «если ты — тогда я», а в формате «я выбираю так поступить», динамика меняется. Не гарантированно. Не мгновенно. Но появляется пространство для другого ответа.

Взаимные обвинения в паре редко являются истинной причиной конфликта. Чаще это защитный слой, прикрывающий глубинный страх потери, отказа и собственной уязвимости.

Парадокс близости заключается в том, что зрелость начинается там, где мы перестаём торговаться и начинаем признавать свою зависимость друг от друга — не как слабость, а как человеческий факт.

И именно в признании этой зависимости появляется возможность для подлинной встречи.

Мы получаем от матери не только заботу, тепло и чувство безопасности. Вместе с этим в нас попадает и то, с чем она сама не смогла справиться. Не потому, что она «сделала что-то не так», а потому, что человеческая психика всегда больше, чем-то, что можно осознать и выразить.

С точки зрения психоанализа ребёнок с самого начала живёт не только в мире слов и действий, но и в мире состояний. Он улавливает интонации, напряжение, паузы, невыраженные чувства. Он впитывает не только то, что ему дают напрямую — прикосновения, взгляд, голос, — но и то, что остаётся между строк: тревоги, запреты, внутренние конфликты матери, её невыдержанные аффекты.

Об этом в разных формах писали многие аналитики. Мелани Кляйн говорила о ранней интроекции — о том, как ребёнок «вбирает» в себя материнские объекты вместе с их эмоциональной окраской. Уилфред Бион развил эту мысль, описывая способность матери перерабатывать переживания младенца. Если у матери есть возможность выдерживать тревогу и придавать ей смысл, ребёнок получает «переваренный» опыт. Но если это невозможно — тревога остаётся в сыром виде и как бы возвращается ребёнку, становясь частью его внутреннего мира.

Позже Андре Грин будет говорить о «мёртвой матери» — не в буквальном смысле, а как о психическом состоянии, когда мать эмоционально недоступна. В таких ситуациях ребёнок сталкивается не только с отсутствием отклика, но и с чем-то, что невозможно назвать. Это «ничто» тоже становится опытом, который он вынужден как-то разместить внутри себя.

Таким образом, в психике ребёнка оказываются не только моменты близости и связи, но и напряжение, которое не было выдержано. Не только то, что было дано, но и то, что оказалось вытеснено, отвергнуто, лишено языка — иногда ещё задолго до его рождения, в истории самой матери и её отношений со своей матерью.

То, что взрослый человек не мог чувствовать или осознавать, нередко «передаётся» дальше — не через рассказы, а через само присутствие. Ребёнок, не имея возможности различить, где его переживания, а где чужие, принимает это как своё. Со временем это ощущается как нечто врождённое: «я всегда был таким», «со мной что-то не так». Хотя по своему происхождению это может быть откликом на чужой, непрожитый опыт.

Во взрослой жизни это редко возвращается в виде ясных воспоминаний. Скорее это фон, который сопровождает человека: необъяснимая тревога, чувство вины без конкретной причины, ощущение внутренней неправильности или избыточной ответственности. Это то, что остается без имени, потому что изначально никто этого не назвал.

Именно поэтому аналитическая работа часто разворачивается не столько вокруг образа матери как такового, сколько вокруг её «теневой стороны» — того, чему не нашлось места в ранней связи. Того, что не было пережито, осмыслено, символизировано и потому оказалось передано молча.

В этом смысле анализ — это не поиск «кто виноват» и не исправление «плохих черт характера». Это работа по распознаванию чужого внутри своего. Постепенное различение: где мои чувства, а где унаследованные; где мой опыт, а где-то, что когда-то не смогло быть прожито другим.

И в какой-то момент становится видно: многое из того, что казалось личной особенностью или слабостью, на самом деле является наследством. Не вещным, не оформленным, но очень реальным — наследством непрожитых чувств.

И тогда появляется возможность вернуть это наследство по адресу. Не через отказ от своей истории, а через её осмысление. Не через разрыв связи, а через её углубление. И, возможно, впервые — через появление собственных чувств там, где раньше было только эхо чужих.

В материнстве никогда не присутствуют только двое — мать и ребёнок. В этом, на первый взгляд, самом непосредственном и живом отношении всегда есть третье измерение: прошлое. И если присмотреться внимательнее, становится видно, что вместе с женщиной в материнство входят, по меньшей мере, ещё две фигуры — её собственная мать и мать её матери. Три поколения, которые продолжают «говорить» в её способе чувствовать, заботиться, тревожиться и любить.

Психоанализ давно указывает на то, что материнство не начинается с рождения ребёнка. Оно укоренено в раннем опыте самой женщины — в том, как её держали на руках, как на неё смотрели, как выдерживали её чувства. Дональд Винникотт писал о «достаточно хорошей матери», подчёркивая, что способность матери быть с ребёнком вырастает из её собственного пережитого опыта заботы. Даже если этот опыт был прерывистым или болезненным, он всё равно становится основой, на которую она опирается — иногда осознанно, но чаще нет.

С точки зрения Мелани Кляйн, внутренний мир человека формируется через ранние отношения с материнской фигурой. Эти отношения не исчезают — они становятся частью психики, внутренними объектами, которые продолжают жить и действовать. Когда женщина становится матерью, эти внутренние объекты «оживают» в контакте с её ребёнком. Иногда она вдруг ловит себя на интонации, которая будто бы не совсем её. Или на реакции, которая кажется чрезмерной. Это может быть момент, когда в ней «включается» не только она сама, но и её собственная мать — с её страхами, запретами, способами выдерживания близости.

Но на этом цепочка не заканчивается. В работах Франсуазы Дольто и более поздних аналитиков, исследующих трансгенерационную передачу, подчёркивается: ребёнок всегда включён в более широкую семейную историю. В психике матери присутствует не только её личный опыт, но и то, что не было прожито и осмыслено предыдущими поколениями. Непережитые утраты, невыраженная боль, запреты на чувства — всё это может передаваться не словами, а через атмосферу, телесные реакции, неясные ожидания.

Иногда это наследие поддерживает. Женщина может чувствовать, что в ней есть нечто надёжное, будто «переданное по линии»: способность утешить, выдержать, не разрушиться в контакте с детской зависимостью. Но бывает и иначе. Тогда материнство становится местом, где поднимается тревога, не имеющая очевидного источника. Или чувство вины, которое не связано с реальными действиями. Или страх не справиться — как будто ставки в этой связи гораздо выше, чем просто «быть матерью своему ребёнку».

В такие моменты важно понимать: речь может идти не только о текущей ситуации, но и о том, что в этой связи «звучит» сразу несколько историй. Женщина оказывается в точке пересечения разных времён. И её переживания могут быть откликом не только на ребёнка, но и на тот опыт, который когда-то не был признан, прожит или завершён в её собственной семье.

Современные психоаналитики говорят о том, что материнство — это не только забота о ребёнке, но и встреча с собственной историей. Ребёнок как будто «активирует» те слои психики, которые до этого могли оставаться в тени. И в этом смысле материнство становится не только продолжением жизни, но и возможностью её переработки.

Осознание этого не делает женщину заложницей прошлого. Напротив, оно открывает пространство выбора. Когда становится возможным различать: где мои чувства, а где унаследованные; где мой опыт, а где чужой — появляется шанс не просто повторять. Появляется возможность прервать автоматическую передачу непрожитого.

И тогда в материнстве действительно что-то меняется. Вместе с заботой о ребёнке возникает ещё одна работа — тихая, внутренняя: вернуть прошлое туда, где ему место, и освободить в себе пространство для собственного способа быть матерью. Не идеальной, не свободной от истории — но живой.

Как психолог я замечаю, что женщины обращаются с разными ситуациями, но за ними почти всегда скрывается общая проблема или переживание.

Кто-то говорит: «я постоянно тревожусь в отношениях», кто-то — «мне важно внимание, и я как-будто зависима от этого», кто-то жалуется на ощущение пустоты, усталости, непонимание себя. Часто звучат темы ожидания, неопределённости, страха быть невыбранной, сложностей с границами — либо они размываются, либо становятся слишком жёсткими. Многие женщины приходят с ощущением, что с ними «что-то не так»: что они слишком чувствительные, слишком зависимые, слишком тревожные. И очень часто за этим стоит попытка справиться с состояниями, которые трудно выдерживать — с уязвимостью, с близостью, с неопределенностью в отношениях.

Вот почему я хочу рассказать о том, что в психоанализе называется «работой женского». Потому что этот концепт позволяет по-другому посмотреть на многие переживания — не как на слабость или недостаток, а как на сложную внутреннюю работу психики, с которой человек сталкивается в отношениях с другим.

Понятие «работа женского», о котором пишет замечательная французский психоаналитик Жаклин Шаффер, может звучать сложно, но на самом деле оно описывает очень знакомый многим опыт — то, как мы переживаем чувства, близость и неопределённость в отношениях. При этом важно понимать, что «женское» здесь не относится к биологическому полу. Это особое психическое качество, которое есть и у женщин, и у мужчин. Оно связано с тем, как человек умеет быть в контакте с собой и с другим, не разрушая этот контакт и не теряя себя.

Если говорить проще, работа женского — это способность выдерживать свои чувства, даже если они сложные: тревогу, ожидание, уязвимость, неуверенность. Это умение не спешить сразу всё объяснить, проконтролировать или решить, а немного побыть в этом состоянии. Например, когда вы написали сообщение и ждёте ответ, и внутри появляется тревога: «а вдруг меня игнорируют?», «а вдруг я не важна?». Очень хочется сразу написать ещё раз, прояснить, закрыть это состояние. Но работа женского — это возможность выдержать это ожидание, не разрушая ситуацию действием.

Или, например, когда только начинаются отношения. Появляется симпатия, интерес, тепло — и вместе с этим неопределённость. Не до конца понятно, что это, куда это ведёт. В этот момент может возникать сильное желание сразу всё определить: «кто мы друг другу?», «куда это идёт?», или наоборот — обесценить и дистанцироваться, чтобы не чувствовать тревогу. Работа женского здесь — это способность оставаться в процессе, позволить отношениям развиваться, не пытаясь немедленно всё зафиксировать или разрушить.

Ещё один пример — близость. Когда другой человек становится важным, появляется уязвимость. И здесь часто возникает страх: «а вдруг я растворюсь?», «а вдруг меня ранят?». Тогда психика может либо начать контролировать другого, либо закрываться. Работа женского — это возможность быть рядом, чувствовать эту уязвимость, но не убегать из контакта и не пытаться полностью подчинить другого себе.

Именно поэтому это называется «работа». Потому что психике гораздо проще пойти по пути контроля, действия или избегания. А вот остановиться, почувствовать, подождать, выдержать — это требует внутреннего усилия. Это постоянный процесс балансирования: быть открытым к другому, но не терять себя; чувствовать, но не разрушаться от чувств; быть в неопределённости, не пытаясь немедленно её устранить.

Когда эта работа нарушается, человеку становится очень трудно находиться в таких состояниях. Тогда чувства почти сразу превращаются в действия: тревога — в сообщения и проверки, неопределённость — в контроль, близость — в захват или обесценивание. Ожидание становится невыносимым, а тело может начинать «говорить» через напряжение, усталость или психосоматические реакции.

Таким образом, работа женского показывает не уязвимость, а особую форму внутренней зрелости.

Это способность оставаться в контакте с тем, что невозможно полностью контролировать: с чувствами, с другим человеком, с самой жизнью — и при этом сохранять себя.

В своей психологической практике я нередко сталкиваюсь с тем, как женщина постепенно отменяет себя в отношениях. Это не происходит резко или явно — скорее тихо, почти незаметно. Она как будто отодвигает себя на второй план, соглашаясь занять место «после». Мужчина может прямо говорить, что на первом месте для него — дети от первого брака, родители или друзья, а ей он готов дать место только после них. И женщина принимает эти условия. Более того, она старается объяснить их для себя как нечто разумное и даже правильное: у него есть обязательства, так устроена жизнь, важно быть понимающей. Внутренне это часто сопровождается идеей, что главное — просто быть рядом и не требовать слишком многого.

Снаружи это может выглядеть как зрелость и способность учитывать реальность другого. Но если прислушаться глубже, за этим нередко стоит совсем другое переживание — страх потерять отношения, страх оказаться «слишком», быть отвергнутой, невыбранной. И тогда отказ от собственного места становится не свободным выбором, а вынужденной стратегией сохранения связи.

С точки зрения психоанализа, в таких ситуациях часто разворачивается не только история текущих отношений, но и гораздо более ранний опыт. В объектной перспективе партнер становится носителем уже знакомой внутренней фигуры — той, рядом с которой когда-то приходилось бороться за внимание, мириться с нехваткой, соглашаться на частичное присутствие. Тогда согласие быть «не на первом месте» — это не столько решение взрослой женщины, сколько повторение когда-то усвоенного способа быть в близости.

В этом смысле важно не только то, как ведет себя мужчина, но и то, что происходит внутри самой женщины. Какие чувства поднимаются в ней, когда она слышит: «ты не главная»? Часто это очень сильные, трудно выносимые переживания — ревность, боль, обида, зависть, злость, стыд за свои желания. И здесь я вспоминаю размышления психоаналитика Ольги Демчук о том, что иногда человек не может оставаться в отношениях именно потому, что сталкивается внутри себя с такими чувствами, которые не в состоянии выдержать.

Тогда возникает парадоксальная ситуация: чтобы не встречаться с этой внутренней бурей, психика выбирает путь уменьшения. Женщина как будто «гасит» себя — свои притязания, свою боль, свою злость. Она убеждает себя, что ей достаточно малого, что её потребности избыточны, что лучше не обострять. В этом смысле самоотмена становится способом не столько сохранить отношения, сколько избежать встречи с собственной эмоциональной интенсивностью.

Если посмотреть на это через призму идей Дональда Винникотта, можно сказать, что здесь начинает активно работать ложное Я — та часть личности, которая подстраивается, угадывает ожидания, старается быть удобной и не нарушать хрупкое равновесие. Снаружи это выглядит как гибкость и понимание, но внутри часто сопровождается ощущением пустоты и утраты себя.

С точки зрения Уилфреда Биона, можно говорить и о трудности контейнирования собственных чувств. Когда в детстве рядом не было фигуры, способной выдерживать и перерабатывать эмоциональные состояния ребёнка, во взрослом возрасте встреча с сильными аффектами может переживаться как угроза распада. И тогда проще отказаться от себя, чем выдерживать напряжение, конфликт, риск потери.

Важно при этом понимать, что речь не о том, что в отношениях всегда нужно быть «на первом месте» в буквальном смысле. Жизнь действительно сложнее, и у людей могут быть разные обязательства и привязанности. Вопрос в другом — остаётся ли у женщины ощущение собственной значимости, права на место, на желание быть важной. Или же за внешним согласием скрывается внутренняя убеждённость, что она в принципе не имеет права претендовать на большее.

Работа с такими историями — это, прежде всего, возвращение к себе. К своим чувствам, даже самым сложным и «неудобным». К праву их испытывать и постепенно учиться их выдерживать. Потому что возможность быть в отношениях напрямую связана со способностью не исчезать в них — не отменять себя ради сохранения связи, а оставаться живой, чувствующей и существующей рядом с другим.

Я всё чаще замечаю в работе один повторяющийся момент, как человек живёт внутри повторения, которое он сам не выбирает — но и не может из него выйти. Сюжеты меняются, лица меняются, декорации тоже, а внутренний сценарий остаётся почти неизменным.

И в такие моменты мне вспоминается Миф о вечном возвращении Мирча Элиаде — и его идея о том, что для архаического человека жизнь имела смысл только тогда, когда она повторяла некий первообраз.

Если переводить это на психологический язык, то становится почти очевидно: мы тоже ищем не просто опыт — мы ищем узнавание. Мы тянемся к тому, что уже когда-то было пережито, к узнаваемой структуре опыта. Иногда это узнавание тёплое — как возвращение домой, а иногда — болезненное, почти невыносимое. Но всё равно притягательное.

И тут становится видно противоречие, которое трудно обойти. С одной стороны, человек страдает от повторения: от одних и тех же отношений, от одинаковых разочарований, от чувства, что «опять всё так же». А с другой — именно это повторение и даёт ощущение опоры. Потому что в нём есть иллюзия смысла.

Элиаде писал, что традиционный человек как будто «обнулял» время через ритуал — возвращался к точке начала, где всё ещё возможно, где ещё нет ошибок, нет вины, нет утраты.

И, если честно, в терапии я часто вижу нечто очень похожее. Когда человек снова и снова входит в один и тот же сценарий, то это не только о травматическом повторении, о котором писал Фрейд в работе «По ту сторону принципа удовольствия». В этом есть и попытка вернуться туда, где всё ещё возможно иначе — допрожить, переиграть и, может быть, наконец прийти к другому исходу.

Но здесь есть одно важное отличие: раньше у человека было куда возвращаться — к мифу, и это возвращение давало опору, ощущение, что всё на своём месте, что в этом есть смысл. А сейчас человек возвращается в свою личную историю, в те же переживания, в те же сюжеты — и часто как будто застревает в них.

И тогда в терапии постепенно становится важным не столько «вырваться» из этого круга, это редко получается сразу, сколько начать его замечать.

Понемногу видеть:

• куда именно я всё время возвращаюсь?
• в какой сюжет снова попадаю?
• чью историю я как будто продолжаю жить?

Потому что, если подумать, каждый из нас всё равно живёт внутри какого-то своего мифа. Просто иногда мы его не осознаём, а иногда начинаем постепенно о нём рассказывать. И в этот момент может что-то поменяться, необязательно сразу исчезает повторение, но появляется чуть больше пространства и выбора внутри него.

Как будто в этом знакомом круге впервые возникает возможность не просто идти по привычному пути — а немного выбрать себя.